Я очень любил Сергея и сейчас жалею о том, что бездарно тратил время на всякую хрень, казавшуюся важонй, когда мог бы позвонить встретиться, поговорить о разных умностях и глупостях. И он, как обычно, набычившись, пригинаясь тяжёлым лбом, говорил бы что-то умное и интересное, окуная усы в пивную пену. И я бы, наверное, возражал, или, может быть, соглашался. И перед нами лежала б лучшая часть жизни «когда уже понимаешь, но ещё можешь». И
Впрочем, это уже началось литературоведение, рассуждизмы, и всё такое прочее, «без чего мы никак не можем».
Хотя уж если касаться то давить. Никто, кажется, не умел так небрежно и точно припечатывать, раздавливать удачным словцом блякостную душечку нашего поганого начальства, похотки и желаньица его выкормышей, соль придумок его, мякотку мечтаний и корочку страшков и опасок. Но при всём при том сама интонация Сергея всегда безжалостная никогда не переходила в истеричное кликушество, как это случается с публицистами радикального направления. Он во всём и всегда оставался консерватором, и ненавидел наши злополучно-злокозненные верхи не потому, что сам мечтал «всё разрушить до основания», а потому, что само начальство непрерывно занимается разрушительством, бессмысленным и беспощадным. Там, где он видел хоть какие-то признаки осмысленности и милосердия, он им искренне радовался хотя никогда не изменял своему обычному скептицизму.
И при этом безграничная ирония. Многие принимают «Бодуна», «Воронель-Дацевича» и прочие маски за банальный «постмодернизм». Под этим словом у нас обычно понимают унылое хулиганство, «про говноедство и гомосятину». К такому «поцмодерну» Сергей относился да никак не относился, он был человек другой породы. А вот ирония да. Её он проявлял по отношению ко всему вообще и к тому, что любил, и к тому, что ненавидел. Это очень по-русски: слишком серьёзное отношение к чему-то важному кажется нам пошлым, стыдным. Отсюда и бесконечные литературные маски, отсюда и «Русский Удод» и отсюда же постоянное ехидство по отношению к вещам, которые для него были, без шуток, святыми. С другой стороны, и ненависть его была очень русская не «пламя гнева», а, скорее, этакая удивлённая брезгливость: надо же, какие твари попадаются склизкие, как же противно их касаться даже словами.
Сергей никогда особо не рассуждал о том, что он, дескать, русский человек это было до такой степени понятно, что даже как-то и излишне. Зато он очень любил подчеркнуть свою принадлежность не просто к «русским вообще», а к своему поколению, страте, среде к обманутым, проигравшим, рассеявшимся, но всё-таки живым. Он даже в мыслях не изменял тем, кого считал своими, их он не предал ни единым словом, даже когда слово просилось в строку искусство, ныне утраченное. Не предавать ни в чём это именно что искусство, умение, одновременно и нравственное, и творческое.
И его национализм. Об этом можно говорить много, и ещё будет сказано много, я только о том, что важно сейчас.
Да, это консервативные добродетели: консерватор превыше всего ставит действительность, а она настолько удивительна и до такой степени невероятна, что требуется высшее напряжение названных способностей для того, чтобы хоть как-то к ней прикоснуться. У Сергея это получалось некоторые его догадки и прогнозы уже сбылись с пугающей точностью, некоторые, может быть, ещё ждут своего часа. Не вдаваясь в подробности, скажу, что Сергей напророчил многое, и хорошее и плохое, но в целом был умеренным оптимизмом, и считал, что «с Родиной и с нами» в конечном итоге всё будет относительно неплохо хотя насчёт полного шоколада сильно сомневался, имея на то все основания.
И большинство удач, верных мыслей, красивых интеллектуальных ходов там, где эти противоречия удавалось преодолеть, словом или делом. Чаще это удавалось, иногда нет. Но его никогда не оставляли традиционные добродетели консерватора творческое воображение и интеллектуальная смелость.
Это ключи к его наследию очень пёстрому, очень многообразному, и, как обычно бывает в таких случаях, противоречивому. Но читая любую написанную им строчку, нужно иметь в виду это писал консерватор и националист. Все неувязки и противоречия, которые у него можно найти это, по большей части, объективные противоречия между консерватизмом и национализмом.
Сергей и здесь соответствовал. Он был идейным консерватором и русским националистом.
Такое сочетание поприщ и талантов вызывает в памяти фигуру Константина Леонтьева да-да, того самого, певца цветущей сложности. Писателя, литературного критика, ярчайшего публициста и профессионального дипломата, связанного с Востоком. Идейного консерватора и русского националиста.
Это в литературе и публицистике. А, так сказать, в миру он был профессиональным дипломатом, сотрудником российского МИДа. Работал в Восточной Европе, потом в Турции. Его последняя книга об этой стране.
О том, кем был и что писал Сергей, можно прочесть это всё правда. Для любопытствующих, не желающих идти по ссылке: да, именно он был автором учёного сочинения «Типы и структура исторического повествования», и польским писателем-фантастом Анджеем Бодуном, израильским профессором Элиезером Воронель-Дацевичем (напугавшим своими идеями газету «Завтра»), и эстетом Валентином Эскизовым, и плодовитым публицистом , и ещё дюжиной разномастных персонажей. И, конечно, Русским Удодом, создателем одноимённого сетевого журнала, к которому и я имел некоторое отношение.
Мы с ним были одногодки. Едва разменял сороковник, «ещё жить». Сам он считал, что жить в России нужно долго. И, несмотря ни на что, очень хотел увидеть собственными глазами, что же дальше-то будет. Уже не увидит. А мы уже не узнаем, что бы он по этому поводу подумал и сказал.
Вчера, тридцать первого октября сего несчастливого года, на своём рабочем месте умер Сергей Кизюков. Читателям АПН он был известен как под таким псевдонимом он писал свои колонки. Последний, , был опубликован в середние недели. Больше их не будет.
Перед нами стоит простая задача .
Г.К. Честертон, «Жив-Человек»
Он позволял себе всё. Кроме греха.
Несколько слов на прощание
Вторник, 5 февраля 2013
